Тонкий треск дешёвой ткани разнёсся по банкетному залу неожиданно громко, перекрыв даже звон бокалов и приглушённый гул разговоров.
Маргарита Геннадьевна всё никак не могла взять себя в руки. В её пухлой ладони, украшенной массивными кольцами, оставался зажат клочок ткани — оторванный ворот моего платья. Один резкий рывок, и швы поползли вниз почти до пояса, оставив меня стоять посреди зала в жалком и унизительном виде.
— Вон отсюда, нищенка! — сорвалась она на визг. — Ты позоришь наш дом!
За длинным праздничным столом сразу повисла тишина. Гости, которых собрали на юбилей Аркадия Борисовича — хозяина крупной логистической компании, — будто окаменели. Кто-то замер с бокалом в руке, кто-то перестал жевать, кто-то просто уставился на меня с неловким любопытством. Всё вокруг кричало о достатке: загородный клуб, дорогой банкет, музыка, официанты. И только я, сжимая руками разорванный лиф своего единственного приличного платья, чувствовала себя лишней среди этого чужого блеска.
— Мам, ну хватит… все же смотрят, — неловко вставил Вадим, мой муж, чуть приподнявшись.
Но его отец остановил его одним движением руки. Аркадий Борисович бросил на меня холодный, презрительный взгляд, поджал губы и отвернулся так, словно меня в помещении больше не существовало. Вадим сразу сел обратно, нервно поправив галстук.
Маргарита Геннадьевна встряхнула в воздухе обрывком ткани, будто трофеем.
— Вот до чего доводит, когда всякая пришлая девица лезет туда, где ей не место! — специально громко произнесла она, чтобы слышали все. — Решила, если выскочила замуж за моего сына, сразу стала нашей ровней? Да кто ты такая? Дочь обычного работяги, который в подвалах с трубами возится! И сама из конторы бумажки таскаешь! Посмотри на себя — разве тебе место здесь?
Где-то в конце стола послышался приглушённый смешок. Официанты делали вид, что ничего не происходит, и старательно отворачивались.
Мы с Вадимом поженились всего восемь месяцев назад — без торжеств, без пышной церемонии, просто расписались между делом. Я работала бухгалтером на рядовой должности. Вадим числился заместителем директора в фирме отца и привык к хорошей жизни. Его мать возненавидела меня почти сразу. Для неё мой отец, Степан Корнеевич, всегда был просто мужчиной в потёртой куртке с запахом машинного масла, который всю жизнь работал руками.
Я отступила назад, чувствуя, как пересыхает горло.
И тут заговорил Вадим:
— Оксана, только не начинай сцену. Ты же видишь, мама на нервах. Поезжай домой, я потом приеду. Не порть окончательно отцу праздник.
Я посмотрела на него так, словно видела впервые. В его глазах не было ни поддержки, ни сочувствия — только раздражение от того, что я оказалась неудобной в неподходящий момент. Не сказав больше ни слова, я развернулась и пошла к выходу.
В холле мои шаги звучали слишком громко. Пальцы дрожали, пока я пыталась снять с вешалки старый плащ. Я накинула его поверх испорченного платья, застегнулась до горла и вышла наружу.
Снаружи хлестал холодный осенний дождь. Я спустилась по мокрым ступеням, с трудом удерживая телефон в руках. Когда в трубке наконец раздался голос отца, я больше не смогла сдерживаться.
— Пап… она на мне платье порвала. При всех. А Вадим сказал, чтобы я уехала.
На том конце линии повисло тяжёлое молчание. Слышно было только, как дождь барабанит по козырьку.
— Оксана, — наконец произнёс отец неожиданно ровным голосом, — вызывай такси и езжай домой. Через час я буду у тебя. И не смей из-за них убиваться. Поняла?
Всю дорогу я молча смотрела в окно. Огни города расплывались по стеклу, словно акварель. Мы с Вадимом снимали маленькую однокомнатную квартиру на окраине, обычную, без уюта и без будущего, как мне тогда казалось.
Дома я сбросила мокрый плащ, сорвала с себя испорченное платье и с отвращением бросила его в мусор. Переоделась в халат, поставила чайник, но даже горячий пар не мог согреть ту пустоту внутри.
Отец приехал ровно через час. Всё тот же — в своей рабочей куртке, тяжёлых ботинках, с запахом ветра и сырости. Он прошёл на маленькую кухню, сел на табурет и спокойно сказал:
— Рассказывай всё. По порядку. Ничего не пропускай.
Я пересказала вечер от начала до конца. Он не перебил ни разу. Только лицо его становилось всё жёстче, а взгляд — тяжелее.
Когда я закончила, папа устало провёл рукой по лицу и произнёс:
— Знаешь, дочка… я давно хотел тебе кое-что рассказать. Всё откладывал. Хотел, чтобы ты выросла нормальным человеком и понимала цену труду. Да, я действительно всю жизнь бываю на стройках и объектах. Только вот эти объекты — мои.
Я уставилась на него, не сразу поняв смысл сказанного.
— В каком смысле — твои?
— В прямом, — спокойно ответил он. — Начинал я в девяностые с маленькой бригады. Сам крутил трубы, сам лез в грязь. Потом расширился, взял заказы, выиграл несколько крупных контрактов. Сейчас у меня строительный холдинг по инженерным сетям. Просто я не люблю светиться. Мне ближе люди в спецовке, чем вся эта показуха.