Он произнёс это слово так, будто речь шла о чём-то формальном. О предмете, который можно на время отложить, а потом, когда будет удобно, вернуться.
С тех пор он звонил примерно раз в неделю. Просил показать Мишку по видеосвязи, сюсюкал, умилялся, улыбался в экран, а потом быстро прощался и исчезал. Вёл себя так, словно мы с ребёнком просто временно живём отдельно. Словно всё это было нормой. Словно не было предательства.
А потом одна из моих городских знакомых прислала мне сообщение. Скриншот из соцсети.
На фотографии была та самая женщина, чей смех я слышала в трубке. Она сидела за столиком в кафе, а за её плечами стоял Дмитрий — обнимал её, улыбался, смотрел на неё так, как давно не смотрел на меня.
Подпись под фото была короткой:
«Лучшее решение в моей жизни».
Я долго смотрела на этот снимок. Потом перевела взгляд на свои руки — потрескавшиеся, с поломанными ногтями, в следах от порошка и холодной воды. На гору детских вещей, которые ещё предстояло перестирать. На спящего сына.
И вдруг всё стало предельно ясно.
Он не отдыхал.
Он устраивал себе новую жизнь.
А мы с Мишкой были для него всего лишь неудобным хвостом прошлого — проблемой, которую он пытался заглушить деньгами и редкими звонками, чтобы не чувствовать себя окончательно подлецом.
Экран телефона погас, но та фотография всё равно стояла перед глазами. Унижение ощущалось почти физически — горело на щеках, сжимало горло, не давало вдохнуть полной грудью.
После этого я больше не писала ему и не звонила.
Я просто ждала.
Через месяц он объявился сам. На этот раз голос был другим — сухим, собранным, деловым.
— Аня, привет. Нужно поговорить серьёзно. Я решил продать нашу квартиру.
Я медленно опустилась на старую деревянную лавку во дворе. Рядом в коляске спал Мишка, смешно поджимая губы во сне.
— Нашу? Дима, это наш единственный дом. Куда, по-твоему, я должна вернуться с ребёнком?
— Послушай, это бизнес. Мне нужны деньги на новый проект, я не могу держать их в недвижимости. Тебе, конечно, достанется часть.
— Часть? — переспросила я, глядя на кулачок сына, крепко сжатый во сне, словно он уже чувствовал опасность. — Ты собираешься продать квартиру, где должен был жить твой сын, чтобы вложиться в кафе с женщиной, с которой выкладываешь фото?
На том конце повисла тишина. Потом — короткий, раздражённый выдох.
— Аня, ну зачем всё усложнять? Я же предлагаю решить всё мирно. Переведу тебе деньги, съедешь. У тебя есть родители.
Я подошла к колодцу, опустила ведро вниз. Послышался тяжёлый плеск воды. Этот звук почему-то оказался честнее всех его слов.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Продавай.
— Вот и умница, — оживился он. — Я знал, что ты поймёшь.
Я отключилась, вылила воду под старую яблоню и вернулась к коляске.
Через неделю пришёл перевод.
Сумма оказалась значительно меньше той, о которой мы договаривались.
Но я не стала ничего выяснять. Не захотела больше тратить на него ни сил, ни слов, ни слёз.
А ещё через месяц, когда под окнами зацвёл сиреневый куст, я взяла лопату, вышла во двор и выкопала возле него яму. Потом посадила туда тонкое молодое деревце — вишню.
Мишка сидел рядом в коляске, смеялся и хлопал ладошками, будто это было самым важным событием на свете.
— У нас будет свой урожай, — сказала я, наклоняясь и целуя его в тёплую макушку. — Свой дом. Своя земля. Своя жизнь.
И больше я никогда не включала его номер.