Жена слишком часто меняла нижнее бельё, когда меня не было дома. Я установил камеры по всей квартире, чтобы убедиться, что она мне изменяет. Но когда я увидел, чем она занимается на самом деле…
Николай Артемьевич Громов, полковник в отставке, всегда привык доверять собственной интуиции. В Туле его знали как человека жёсткого, прямого и дисциплинированного. С Татьяной Сергеевной, спокойной, мудрой учительницей математики, он прожил сорок один год. Их брак обоим казался крепостью, которую ничто не способно разрушить, однако примерно полгода назад в этой крепости появилась трещина.
Началось всё с мелочей. Внутренний разведчик Николая мгновенно улавливал любые отклонения: в прихожей едва чувствовался, но совершенно явно присутствовал чужой аромат дорогого мужского парфюма; в раковине оставались две кофейные чашки, хотя сам он в это время был на прогулке; по средам и пятницам Татьяна становилась заметно нервной. Когда он задавал прямые вопросы, она отводила глаза и ссылалась то на дополнительные занятия в школе, то на затянувшийся педагогический совет. Но Николай прекрасно знал, как выглядит ложь — в ней никогда нет математической точности, в ней всегда прячутся лишние неизвестные.
Последней каплей оказался разговор с соседом, вездесущим Семёном Игнатьевичем.
— Артемьевич, а что это за кавалер на чёрном «БМВ» к твоей Тане приезжает сразу после того, как ты уходишь? — прошипел он, перегнувшись через забор.
В ту пятницу Громов решил устроить классическую ловушку. Он объявил, что уезжает на дачу до самого вечера, вышел из дома, прошёл пару кварталов, а затем вернулся через чёрный вход и затаился на лестничной площадке двумя этажами выше своей квартиры.
Сердце неприятно ныло. Сорок минут тишины проносились у него в голове, словно пули. Наконец во двор почти бесшумно, по-хищному мягко въехал чёрный «БМВ». Из машины вышел мужчина лет пятидесяти — статный, в безупречном кашемировом пальто. Николай прищурился: лицо показалось ему смутно знакомым, будто когда-то он видел его в газетах или в штабе много лет назад. Незнакомец уверенно вошёл в подъезд.
Подождав пять минут, Громов спустился вниз. Рука привычно нащупала ключи. Дверь он открыл без единого звука — старая армейская привычка никуда не делась. В нос сразу ударил тот самый густой запах сандала и кожи. В квартире было тихо, только со стороны кухни доносились приглушённые голоса Татьяны и мужчины.
— Ты уверен, что это сработает? Он ведь очень проницательный, — говорила Татьяна.
— Танечка, для него это будет самым важным в жизни. Поверь моему опыту, — ответил низкий мужской голос.
Николай сжал зубы и вошёл в комнату.
— Явился, — голос Громова прозвучал ровно, но в прихожей будто захлопнулась тяжёлая стальная дверь.
Татьяна Сергеевна вздрогнула и резко обернулась. Гость же, наоборот, медленно повернулся всем телом — выучка читалась в каждом движении. Их взгляды встретились. Николай Артемьевич сразу понял: перед ним свой. Не любовник. Нет. Стойка, разворот плеч, взгляд — офицер, и явно не ниже полковника.
— Абакумов? — хрипло выдохнул Громов, наконец сопоставив лицо с давней газетной вырезкой. — Геннадий Сергеевич?
— Здравствуй, Николай, — спокойно ответил тот. — Всё-таки узнал. А я ведь говорил Татьяне, что ты раскусишь нас раньше времени.
— Что здесь происходит? — Николай перевёл взгляд на жену. Она стояла бледная, но не испуганная — скорее растерянная, как ученица, у которой никак не сходится задача.
— Ты ведь установил камеры? — неожиданно спросила Татьяна. В её голосе не было ни обиды, ни упрёка, только усталая констатация. — Я знала. Ты слишком неумело перекрутил проводку в щитке, прямо как в молодости, когда мы ещё жили в общежитии.
Николай опешил. Это был его главный козырь, который он собирался выложить в нужный момент. Три скрытые камеры — в шкафу, в книжном стеллаже и за карнизом — он поставил ещё в прошлую среду, специально отпросившись с работы.
— Так вот почему ты так часто… меняла бельё? — вырвалось у него.
Татьяна Сергеевна и Абакумов переглянулись. Геннадий Сергеевич тяжело вздохнул, сел на стул и начал расстёгивать пальто. Под ним оказался военный китель без погон, но с аккуратными нашивками за ранения.
— Садись, Николай, — устало произнёс он. — Раз уж ты дошёл до камер, придётся рассказать всё раньше, чем мы собирались.
Но Громов не сел. Он остался стоять, опираясь рукой о дверной косяк, готовый к любому повороту событий и одновременно чувствуя, как привычная реальность начинает трещать.
— Полгода назад я узнала, что больна, — тихо сказала Татьяна. — Рак поджелудочной железы. Четвёртая стадия.
Николаю показалось, что пол ушёл у него из-под ног.
— Врачи дают мне… совсем немного. Месяц, может быть, два, если химия хоть как-то поможет, — она говорила спокойно, словно произносила доказательство теоремы. — Я не хотела, чтобы ты наблюдал, как я угасаю. Чтобы ты день за днём измерял мою агонию своим военным глазомером. Я искала способ… уйти тихо, чтобы ты запомнил меня сильной.