Я закричала. Не из-за физической боли, а от ужаса и полного непонимания, потому что всё, в чём я была уверена на протяжении беременности, в одну секунду разрушилось. Я считала, что точно знаю количество своих детей. Все молитвы были о семерых. Я прислушивалась к каждому движению и каждому биению сердца. Я готовилась принять семерых малышей. А теперь выяснилось, что все эти долгие и мучительные месяцы во мне рос ещё один ребёнок — незамеченный врачами и неизвестный даже собственной матери.
— Такого не может быть, — едва слышно сказала я.
Профессор посмотрел мне прямо в глаза. Страх из его взгляда уже исчез — его сменила твёрдая, почти ледяная решимость человека, который понял, что сейчас ему предстоит совершить нечто совершенно новое даже для себя.
— Может, — уверенно ответил он. — Вы только что дали жизнь семерым детям. Сейчас появится восьмой. Дышите. Не теряйте сознание. Вы меня слышите? Продолжайте дышать!
Я стиснула зубы и подчинилась. Я дышала, когда внутри вновь начались схватки — уже совсем не похожие на предыдущие, словно последний ребёнок почувствовал, что настал его момент, и больше не желал оставаться внутри. Я продолжала дышать, когда голоса врачей стали громче, приборы запищали быстрее, а медсестра крепко взяла меня за ладонь и сжала её так сильно, что даже сквозь густой туман усталости я почувствовала прикосновение её пальцев.
И вскоре я услышала этот звук.
Восьмой детский крик.
Он прозвучал слабее и тише, чем голоса остальных. Но он действительно прозвучал. Когда этот едва слышный плач разнёсся по родильному залу, никто не смог облегчённо вздохнуть. Все неподвижно замерли. Даже профессор остановился и несколько мгновений просто смотрел на крошечного, красного, сморщенного младенца, лежавшего в его руках.
— Он жив, — наконец произнёс доктор. Его голос заметно дрогнул. — Живой. Восьмой ребёнок.
Почти всё, что происходило дальше, исчезло из моей памяти. Я помню лишь огромную волну, накрывшую меня с головой, — в ней уже не было ни боли, ни ужаса. Это было нечто настолько сильное и тёплое, что едва помещалось в груди. Я наблюдала, как моих малышей поочерёдно укладывают в инкубаторы, как медицинский персонал торопливо перемещается между ними и как профессор неподвижно стоит возле стола, молча растирая переносицу, словно всё ещё не способен поверить в случившееся.
Спустя некоторое время он приблизился ко мне, присел рядом и заговорил очень тихо, почти шёпотом:
— Я занимаюсь медициной уже сорок лет. Мне приходилось видеть многое. Но подобного… — профессор медленно покачал головой. — С таким я не сталкивался ни разу. Вы осознаёте, что только что совершили? Вы родили восьмерых детей. Восьмерых. И каждый из них жив.
Я закрыла глаза. Восемь голосов. Восемь бьющихся сердец. Передо мной снова возникли все те ночи, когда я не могла уснуть и подсчитывала движения внутри, боясь, что одно из них внезапно прекратится. Я вспоминала врачей, которые тревожно смотрели на меня, но старались не показывать опасений. Я считала, что самое страшное испытание — произвести на свет семерых детей. Однако выяснилось, что гораздо страшнее не знать о существовании ещё одного ребёнка. А самым прекрасным оказалось услышать его первый плач.
Через три дня меня впервые привезли в отделение интенсивной терапии, где находились мои новорождённые дети. Передо мной стояли семь аккуратно расположенных инкубаторов, а восьмой находился немного в стороне, словно этот малыш с самого начала был не таким, как остальные. Именно к нему я подошла первым. Совсем крошечный, с кулачками, прижатыми к подбородку, он спал удивительно спокойно, будто заранее знал, что однажды наступит и его время.
— Значит, ты ждал, — прошептала я, прикасаясь кончиком пальца к прозрачному стеклу. — Всё это время ты ждал, пока остальные появятся на свет, чтобы лишь потом показать себя. Ты решил выйти последним. Но почему?
Разумеется, он ничего не ответил. И всё же внезапно я поняла, что причина совершенно не имеет значения. Главное заключалось в том, что он существовал. Что существовали все мои дети. Что жизнь, прежде наполненная исключительно страхом и сомнениями, теперь состояла из восьми голосов, восьми пар глаз и восьми маленьких сердец, продолжавших биться почти в едином ритме.
Я обернулась и заметила профессора. Он стоял в дверном проёме и улыбался так, как мне ещё никогда не доводилось видеть.
— Вы всё-таки знали? — спросила я. — До последней секунды вы понимали, что там кто-то есть?
Он отрицательно покачал головой.
— Нет. Я лишь… почувствовал. Когда произнёс «подождите», я ещё не понимал, что именно обнаружу. Просто осознал, что мы не заметили чего-то важного. Но знаете, что ещё стало мне понятно?
Я ничего не ответила и продолжала смотреть на него.
— Порой самым значимым оказывается то, чего невозможно рассмотреть на медицинском экране. То, что нельзя точно измерить, сосчитать или заранее предугадать. То, что просто существует. Вы подарили этому миру восемь настоящих чудес, — он посмотрел на инкубаторы, — однако последнее из них особенное. Потому что появилось там, где его присутствия никто не ожидал. И потому что сумело выжить.
Я снова посмотрела на восьмого ребёнка. Он по-прежнему безмятежно спал, крепко сжав крошечные кулачки, и на мгновение мне показалось, что в его лице отразилось всё, через что нам пришлось пройти. Бесконечные страхи, тяжёлые ночи, мучительная боль — и огромная любовь, которая в итоге оказалась сильнее всего.
Я понимала, что отныне моя судьба уже никогда не станет прежней. И каждый раз, глядя на своих восьмерых детей, я буду вспоминать то мгновение, когда профессор произнёс слово «подождите» и окружающий мир на несколько секунд полностью остановился.
А затем запустился снова.