Муж сидел на крыльце и смотрел в сторону огорода, который всего неделю назад был заросшим бурьяном, а теперь выглядел ухоженным, почти показательным. Грядки тянулись ровными линиями, земля была тщательно взрыхлена — хоть фотографируй для журнала. Даже странно: он ведь не раз говорил, что у Лики «руки не оттуда растут», а она, будучи беременной, за считаные недели сделала то, на что у него самого не хватало ни сил, ни желания долгие годы.
Из дома тянуло чистотой. Полы были вымыты до скрипа, занавески постираны, окна сияли так, будто стекол в них вовсе не было. Свекровь, сидевшая за столом, с раздражающим звоном помешивала чай ложкой.
— Что ты уставился? — буркнула она. — Уехала и уехала. Нынче все женщины нервные.
Он ничего не сказал. Перед глазами всё ещё стояли строчки из записки. Особенно — слова «нам с малышом». Почему-то именно они ранили сильнее всего. Словно ребёнок вдруг перестал быть их общим и стал принадлежать только ей.
Он поднялся и прошёлся по комнате. На вешалке по-прежнему висела её домашняя кофта — растянутая, привычная. Он машинально провёл по ней ладонью и вдруг вспомнил, как насмешливо сказал ей перед отъездом:
— Ну что ты жалуешься? Я же не на год уезжаю. Отдохнёшь тут на воздухе.
Отдохнёт. С лопатой в руках. С рассвета до вечера. Под тяжёлым взглядом его матери, для которой беременность всегда была чем-то вроде каприза городских женщин.
— Мы в поле рожали, — любила повторять она. — И ничего, все живы.
Когда-то это звучало почти карикатурно. Теперь — как приговор.
Он вышел во двор. Возле калитки стояли её резиновые сапоги. Небольшие, с облезшими ромашками. Она терпеть их не могла, но всё равно носила, потому что других никто не дал. Он пнул один сапог, и тот перевернулся, высыпав сухую землю.
— Ну и нрав… — пробормотал он уже скорее по инерции.
Но внутри неприятно кольнуло. Лика не была из тех, кто уходит на эмоциях. Она терпела до последнего, до абсурда долго, а потом просто замолкала. Без истерик. Без хлопанья дверьми. Просто уходила навсегда.
Следом вышла свекровь.
— Найдётся ещё, — сказала она так, будто речь шла о затерявшейся вещи. — Куда она денется в таком положении?
Он резко повернулся:
— Мама, хватит.
Она удивлённо подняла брови. Он и сам не ожидал от себя такого тона.
Ночью он долго не мог уснуть. В комнате стояла непривычная пустота. Он ловил себя на том, что прислушивается: вдруг скрипнет половица, вдруг она кашлянет в соседней комнате, как делала по ночам. Но вокруг была только тишина.
Телефон лежал рядом. Он несколько раз брал его в руки, открывал список контактов, но так и не решался нажать «позвонить». Что его останавливало — гордость, злость или страх услышать в ответ чужой, равнодушный голос?
Перед глазами снова возник её жест — как в последний день она положила ладонь на живот. Тогда ему это показалось показухой. Он ведь считал, что беременные всё время что-то изображают.
Теперь этот жест вспоминался как последнее предупреждение.
Которое он пропустил.
А за окном стояло лето. То самое, о котором мечтают как о времени свободы. Только от этой свободы было так пусто, что хотелось выть.
Лика ехала в старом автобусе, который дребезжал так, будто мог рассыпаться прямо на дороге. За окном тянулись поля, редкие домики, пыльные остановки. Она смотрела туда, но почти ничего не замечала — внутри всё странно стихло, словно кто-то выключил звук.
Ладонь лежала на животе. Это давно стало её привычкой. Не для виду, не ради драмы — просто как якорь. Напоминание, что теперь она не одна. Что больше не обязана терпеть всё «ради семьи».
Когда автобус остановился, Лика не сразу поняла, что приехала. Маленький городок, название которого она знала только потому, что здесь когда-то поселилась её тётя Нина. Та самая, про которую в семье говорили с усмешкой — потому что однажды она развелась, уехала и как-то умудрилась не пропасть.
— Выходите? — спросил водитель.
Лика молча кивнула, поднялась и взяла сумку. Спина болела, ноги налились тяжестью, но внутри появилось странное облегчение. Словно она вышла не из автобуса, а из чужой жизни.
Тётя Нина открыла почти сразу, будто знала, что Лика приедет.
— Ну здравствуй, — сказала она, внимательно посмотрев на неё. — Заходи. Всё остальное потом.
Без расспросов. Без «что случилось?» и «почему ты здесь?». Только горячий чай, тёплый плед и тарелка картошки. Лика расплакалась прямо за столом — тихо, без всхлипов, но долго. Нина её не уговаривала и не жалела. Просто сидела рядом.
— Я ушла не из-за огорода, — проговорила Лика наконец, словно оправдывалась. — Я ушла, потому что поняла: если останусь, потом уже не смогу простить. Ни его. Ни себя.
— Самое страшное — жить там, где тебя не замечают, — спокойно сказала Нина. — С остальным справишься.
А он в это время метался между злостью и пустотой. В деревне ему казалось, что над ним насмехается всё — даже куры. Свекровь ходила мрачная и бурчала:
— Совсем тебя довела. Я же говорила — избалованная.