— Если завтра же не отвезёшь сына к его отцу, оба окажетесь за дверью! Я больше не намерен терпеть ваши слёзы, крики и бессонные ночи! Ты меня вообще слышишь?
Эти слова хлестнули Веронику сильнее пощёчины. Она сидела на краю широкой кровати, повернувшись спиной к Степану, и осторожно укачивала Кирилла. Мальчик наконец задремал, но сон его был тревожным: дыхание оставалось тяжёлым, рваным, а грудь время от времени вздрагивала от болезненных всхлипов. Это был не каприз и не истерика — ребёнок мучился от жара. Температура так и не снизилась, хотя лекарство она дала ещё час назад. Прижав ладонь к его лбу, Вероника снова почувствовала палящий жар маленького тела, и внутри у неё всё болезненно сжалось от тревоги и беспомощности.
Рядом, на своей половине кровати, Степан раздражённо ворочался.
Она прекрасно понимала: он не спит. По резким движениям, тяжёлым вздохам и скрипу матраса было ясно, что его злость только нарастает. Уже почти час, с того момента как у Кирилла снова поднялась температура и он заплакал во сне, Степан молчал, но это молчание было страшнее любых слов. Комната будто наполнилась напряжением, от которого становилось трудно дышать. Вероника старалась успокоить сына, крепче прижимала его к себе, шептала что-то ласковое и бессвязное, но боль и жар не отпускали ребёнка.
А потом всё сорвалось.
Степан не заговорил — он буквально рявкнул, вскочив с постели так резко, что кровать жалобно скрипнула. Вероника вздрогнула и обернулась. В тусклом свете ночника он стоял посреди комнаты — высокий, натянутый, как струна, с искажённым от ярости лицом. В глазах сверкало раздражение. В руке он держал подушку, только что сорванную с кровати.
Не сказав ни слова, он с размаху швырнул её в стену. Раздался глухой удар, и подушка бесформенно сползла на пол.
От неожиданности Вероника застыла.
Неужели перед ней тот самый человек, который ещё полгода назад катался с Кириллом на каруселях, смеялся над его неуклюжими попытками закинуть мяч в корзину и без устали перечитывал одну и ту же детскую книжку про трактор? Тот, кто уверял её перед свадьбой, что любит мальчика как родного, что всегда мечтал о сыне и готов стать для него настоящим отцом? Всего три месяца официального брака — и от этой красивой картины не осталось ничего. Маска заботливого мужа и ласкового отчима слетела, обнажив чужого, жестокого и эгоистичного человека.
Степан приблизился к кровати и навис над ними. Его тень накрыла и Веронику, и ребёнка.
— Я спросил: ты поняла меня? — прошипел он, понизив голос до такого ледяного шёпота, что у неё по спине пробежал холод. — Хватит с меня ваших ночных представлений! Я работаю и хочу отдыхать, а не слушать этот вой! Завтра же чтобы его здесь не было. Отвезёшь к отцу — пусть занимается им сам!
Вероника подняла на него взгляд. Первый шок отступил, уступая место глухому, звенящему возмущению. Она сильнее обняла сына, словно пыталась защитить его не только от болезни, но и от той ненависти, что вдруг исходила от человека, ещё недавно клявшегося любить их обоих.
— Стас, ты вообще понимаешь, что говоришь? — тихо, но твёрдо произнесла она. — Какой отец? Ты же прекрасно знаешь: Игорь живёт в Новосибирске, за тысячу километров отсюда. Кирилла он видел один раз — когда тому был всего месяц. Алименты платит через раз, и то после скандалов. Ему ребёнок не нужен. Ты всё это знал. Куда я должна его везти? Тем более сейчас, когда он болен?
Она говорила о том, что они обсуждали не раз ещё до свадьбы. Тогда Степан понимающе кивал, возмущался безответственностью Игоря, обещал, что никогда не поступит так же и что Кирилл для него — сын. Но сейчас от этих обещаний не осталось и следа.
— Меня это не касается! — оборвал её Степан. В голосе не было ни капли сочувствия — только холодное раздражение. — Мне плевать, где его отец и чем он живёт. Меня волнует одно: я не могу спокойно спать в собственном доме из-за твоего ребёнка. Ты мать — вот и решай. Хочешь оставаться здесь — избавься от проблемы. Завтра утром собирай его вещи и отправляй куда угодно: к отцу, к бабке, в интернат… мне всё равно. Но больше я его здесь видеть не хочу!
Он смотрел на неё сверху вниз, с тем презрением, которое она всё чаще замечала в последние недели. И теперь объектом его раздражения стал не просто её сын — больной, беспомощный ребёнок, — а и она сама.
Фраза «в интернат, куда угодно» повисла в воздухе, словно яд.
В глазах Вероники больше не осталось ни растерянности, ни страха. Только холодная, жёсткая ясность. Слова о том, чтобы избавиться от ребёнка лишь потому, что он мешает спать, полоснули по сердцу остро и бесповоротно.
— Ты… сейчас действительно это сказал? — медленно произнесла она. Голос её звучал удивительно ровно, почти спокойно, но в этой спокойной интонации было столько льда, что Степан невольно дёрнул плечом. — Серьёзно предложил отправить моего сына в интернат?
Он на мгновение растерялся, явно не ожидая такой реакции. Но уже через секунду снова нацепил маску праведного раздражения.
— И что? — с вызовом бросил он, скрестив руки на груди. — Я просто озвучил варианты. Если ты не справляешься со своим ребёнком, может, найдутся те, кто справится. Я не обязан каждую ночь это терпеть. Я женился на тебе, а не на твоём… прицепе.
Это слово ударило особенно больно.
Ещё совсем недавно он называл Кирилла «наш мальчик», «Кирюша», «сынок». Теперь — «прицеп».
Стараясь не разбудить сына, Вероника медленно поднялась с кровати. Каждое её движение было неторопливым, выверенным, будто в эту секунду внутри неё окончательно что-то переломилось и стало на своё место.
— Знаешь, Стас, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — кажется, самая страшная ошибка в моей жизни — это то, что я когда-то поверила тебе. Поверила, что ты способен стать частью нашей семьи. Что ты сможешь быть рядом не только со мной, но и с Кириллом.
Она отошла к комоду, где лежали её вещи и детская одежда.
Степан напрягся.
— Что ты делаешь? — спросил он, и в голосе впервые промелькнула тревога. Он явно ждал слёз, оправданий, просьб, но не этой ледяной уверенности.
— То, что нужно было сделать гораздо раньше, — ответила Вероника, доставая из ящика дорожный чемодан. — Мы уходим. Сейчас.
Степан коротко усмехнулся, но в этом смехе уже не было прежней уверенности.
— Никуда ты не уйдёшь, — бросил он, хотя голос предательски дрогнул. — У тебя нет ни денег, ни места, куда можно податься.
Вероника ничего не ответила. Она открыла чемодан и спокойно начала складывать туда детские вещи, затем свои. После этого подошла к кровати, аккуратно укрыла Кирилла тёплым пледом и подняла его на руки. Мальчик не проснулся, только тихо застонал и слабее прижался к её плечу.
Она прошла мимо Степана, даже не взглянув в его сторону, и остановилась у двери.
— Мы уходим, — повторила она негромко. — И назад уже не вернёмся.
Щёлкнул замок.
Через секунду за ней захлопнулась входная дверь.
В квартире воцарилась тишина. Лишь за окном протяжно завывал ветер, а на полу у стены всё так же лежала смятая подушка — немой след чужой ярости и битвы, которую Степан уже проиграл.